Начало в № 10 (349)
Глава третья. «Волчья стая»
1947 год, август. Село Ленки под Барнаулом. Родители, я и две старшие сестры — Элла и Евгения. Мы добрались до Сибири, мы живы, а значит, все будет хорошо. Сибиряки — народ хоть и суровый, но справедливый и милосердный. Чувствуя вину за то, что не пустили нас в свои дома, старались компенсировать это заботой обо всем остальном: о еде, одежде, лекарствах, раздавали всем ватные одеяла, подушки… «Нет времени на раскачку!», — говорили они. — «У нас лето короткое, зимы ранние, холодные, суровые». Сибиряки стали показывать нам, как надо строить землянки. Сначала штыковой лопатой аккуратно вырезаешь дерн размером метр на полтора и складываешь стопкой, чтобы на солнце и на ветру быстрее просох. Складывали в стопки по периметру будущих стен землянки. Потом каждая семья стала рыть себе яму для жилья. Как быстро рыть ямы, нас учить не надо было. Армяне хорошо усвоили это ремесло по дороге в Алтай. Нам предстояло прожить в ямах до весны. Кровлю мастерили из веток, сена и глины. Посередине торчала труба от буржуйки. Вот и все жилье! Главное теперь — успеть запастись валежником и кизяком, чтоб хватило до следующего лета. Работали в колхозе в охотку. Работы хватало на всех. Я вначале сапожничал, позже стал механизатором. Шло время, два народа присматривались, притирались друг к другу. Сибиряки учили нас петь и танцевать под частушки, лепить знаменитые сибирские пельмени, готовить 2000 блюд из картошки. Армяне научили сибиряков шить одеяла и матрасы из овечьей шерсти, готовить долму, пахлаву… Происходило сближение двух народов через взаимное проникновение культур на уровне простых человеческих радостей, пристрастий и бытовых мелочей. Шло время, мы привыкли к сибирякам, они к нам. Сомнения и предубеждения об армянах рассеялись. Сибиряки узнали нас поближе и поняли, что мы трудолюбивый народ с живым умом и хорошим чувством юмора, который помогал выживать.
Наступила суровая сибирская зима. Армяне — народ теплолюбивый, хоть нас сибиряки учили, как экономить на дровах и кизяке, но все тщетно. Наступил момент, когда стоял мороз минус 40°, а топить нечем. Отец, уже в возрасте под 70 лет, болел, и мы боялись, что не доживет до весны. У сестры Евгении возникли проблемы с сердцем. Выходить за пределы села нам было запрещено по закону. Мы находились здесь на поселении. Но надо было спасать отца. Ему уж совсем было плохо. Мы со старшей сестрой Эллой решились на отчаянный шаг. Запрягли в сани колхозную лошадь и помчались в лес за валежником. Возвращаясь в село, я сидел на дровах, свесив свои ноги с протезами, а сестра вела лошадку в повод. Радость от осознания того, что теперь в землянке будет тепло до самой весны, охватила нас. Неожиданно лошадка занервничала, почуяв опасность, поднялась в галоп. Мы помчались в сторону села, не понимая, что происходит. Через мгновение теперь и мы увидели стаю волков, которая нас преследовала. До села оставалось около километра. Обычно волки не подходили так близко, но лютая зима и голод вносили свои законы. Волки набросились на меня, точнее, на мои ноги, а еще точнее, на мои протезы в кирзовых сапогах. Стали грызть их. Я схватил увесистый дрын и стал дубасить их по мордам. У волков аж искры летели, когда, прокусив клыками штанину брюк и голенища сапог, они добирались до моего железно-деревянного протеза. Молодой, еще не понимая, в какой опасности мы с сестрой находились, я с азартом крошил волкам морды. Мы приближались к селу. То ли волки учуяли запах человеческого жилья, то ли мои протезы их сбили с толку, я не знаю. Главное, что мы остались живыми. Главное, что теперь отец выживет. На окраине села нас уже поджидал капитан НКВД. Тот самый, который спас нас от расстрела. Взгляд суровый, как грозовая туча, не предвещал нам ничего хорошего. «Неужели он пошлет нашу семью дальше на Колыму за нарушение правил поселения?», — подумал я. Мы с сестрой стали объяснять, что отцу плохо и в землянке очень холодно. У нас не было выбора. Выслушав нас, он посмотрел на мои ноги с разорванными штанинами и голенищами сапог. Удивленно спросил: «А что это с тобой произошло в лесу?». Я, облегченно выдохнув, стал ему рассказывать про стаю волков и как я от них отбивался. «Да врешь ты все! Не верю, а где кровь?!», — возмущался капитан. «А откуда ж ей взяться, — я ему объяснял, — у меня же нет ног! Это протезы», — и показал ему обе свои ноги. Капитан оторопел и после длительной паузы, видимо, принимая решение, что с нами делать, сжалился. «Быстрее в землянку, и чтоб больше за пределы села ни ногой», — сказал сестре. Посмотрев на мои ноги: «…ни протезом», — жестко пошутил капитан. Он опять нас спас. Капитан НКВД оказался нашим ангелом-хранителем. Его милосердие к нам было осознанным и значимым. (Невероятно! Ломались стереотипы о сотрудниках НКВД.)
К великому сожалению, нам с сестрой не удалось спасти папу. Мы застали его бездыханным, обхватившим еще теплую буржуйку. Вот так землянка для живых стала могилой для моего отца. А чуть позже, в эту же зиму, и для моей сестры Евгении. Не выдержало все же ее молодое сердечко таких испытаний, которые свалились на наши головы. Много армян не дожили до весны в эту лютую зиму 1947 года. Остались только сильные здоровьем и духом. Мы хорошо это запомнили тогда у кромки пшеничного поля, когда капитан-сибиряк предупреждал: «Выживут только сильные. Сибирь слабых не принимает». Геноцид продолжался. Нас было пятеро, остались трое. Мама, сестра и я. Надо было жить дальше вопреки ударам судьбы. 1947 год для меня в возрасте 17-ти лет стал суровым испытанием. В душе я чувствовал себя уже 40-летним мужчиной, на плечи которого свалился груз ответственности за маму и сестру. Судьба заставляла взрослеть мгновенно. Это была страшная цена взросления. В землянке у теплой буржуйки длинными зимними вечерами, я задавался вопросами. Почему с нами так жестоко поступила судьба, изгнав с Родины, и через муки ада, через миллионы жертв мы оказались на краю земли в прямом и переносном смысле, в лютый мороз, пока еще живыми?! Я смотрел на свои протезы со следами волчьих клыков и думал, что эта стая волков, наверно, и есть Люцифер, который никак не насытится нашими жизнями. А мои протезы, которые прогнали его, — это и есть несгибаемая воля к жизни? Может, это Господь специально лишил меня ног, чтоб через два года спасти мою жизнь? Может, моя жизнь еще для кого-то была нужна, кроме мамы и сестры?
Я слушал рассказ своего отца на одном дыхании, с замиранием сердца. Мы знали с ним ответы на эти вопросы. Необязательно было произносить их вслух. И без слов было все ясно. Только сейчас я стал понимать, почему отец всегда избегал разговоров про свою Сибириаду.
Карен ХАЧАТУРЯН